смех для подсознания

Я озабочен утяжелением ноши существования человека (Интервью «Частному корреспонденту» от 9 июня 2011 года) Фрейд объяснил смех как лазейку подсознания, чтобы обходить цензуру культуры в психике индивида, смех у Фрейда род психического оргазма; Бергсон счёл смех рефлексивной отрыжкой косности, парадоксом, где смех ума вышучивает смех тела; у Лоренца смех человека есть атавизм животной агрессии, той, что идёт от ритуального рыка зверей при встрече.В издательстве Arsis Books вышел Genius loci, старинный (едва ли не дебютный, ещё до шумной «Головы Гоголя») текст Анатолия Королёва, некогда опубликованный в «Неве» и наделавший много шума ведь главным действующим лицом его был парк.Новая книга оказалась хорошим поводом поговорить с прозаиком о самых разных видах пейзажа ну, например, литературном. Или же пермском (Королёв родился и вырос в городе на Каме, переживающем сейчас культурную революцию). Или о смехе, которому посвящён новый, только что законченный текст Королёва. Как вы смотрите на нынешнюю литературную ситуацию? Скажем, помогают ли ей литературные премии? На мой вкус, сегодня у нас нет ни одной литературной премии, все тексты-победители это исключительно беллетристика.Я не раз попадал в длинный список соискателей на премию «Букер», «Большая книга» или «Нацбест», и каждый раз, пробегая глазами очередь счастливчиков, я легко нахожу первого кандидата на вылет это я, моя книга. Почему? Наверное, потому, что я вечно озабочен сложной, многофигурной художественной формой.На что, скажите, может рассчитывать мой опус среди поп-музыки биографий, остросюжетной прозы и прочих повествований, рассчитанных скоротать время, украсить досуг читателя? Я же озабочен другим утяжелить ношу существования человека. Короче, наши премии для меня лишены экспертной оценки. Мартиролог вечности составляют узкие специалисты в тишине филологических кафедр.Весной прошлого года я был приглашён прочесть лекцию на филфаке МГУ, где из любопытства взял в руки список рекомендаций для прочтения современной русской литературы. Там было, кажется, около 40 фамилий. С удивлением, читая список, я обнаружил едва ли пять имён, увенчанных премиями. В МГУ беллетристов не чтят, и мне было приятно обнаружить там своё имя.Именно об этом уровне значимости сигналит нам и самая главная премия в мире литературы Нобелевка. Скажите честно, кто читает книги нобелевских лауреатов? Господина Найпола, или Сюлли-Прюдома, или госпожу Элинек. По большому счёту это трудно читаемо. Великой книге позволено свыше бывать и скучноватой, как «Моби Дик», и невероятно растянутой, как «Дон Кихот», и занудной, как «Уллис» Джойса, и даже из рук вон плохо написанной, как роман Пастернака «Доктор Живаго». Для беллетриста же написать скучно и плохо смертельный приговор.Недавно возникли проблемы у премии «Букер», комитет премии заявил о временной приостановке машины нет денег. И хотя у «Букера» тоже лидируют в победителях беллетристы, всё ж таки попадаются и писатели, например писатель Владимов с беллетристическим романом «Генерал и его армия».Слияние писателя с занимательной прозой особый сюжет литературы, я сам грешен поиском компромисса между интеллектуальным посылом и поваренной книгой, и всё же идеал литературного процесса безумие истины, тайный восторг знатока и молчание читателя, правильно одиночество победы, а не рейтинг продаж. Поддержать оголтелый идеализм автора единственная задача литературных премий. Нобелевка и английский «Букер» остро заточены именно на блеск трудного текста. Только там Рушди и Памук имеют шанс.Кстати, сейчас появилась новая премия НОС, я обратил внимание на её новизну, но пока воздержусь от оценок, увы, не читал тексты её победителей Повторяю у нас нет сегодня ни одной литературной премии. Раньше была одна премия АРСС (Академии российской современной словесности) имени Аполлона Григорьева так я её как раз получил. При этом сами организаторы процесса это прекрасно знают, вспомним хотя бы недавнее решение критика Виктора Топорова, идеолога премии «Нацбест», не принимать к рассмотрению романов-биографий.На равных соперничать прозе с биографией невозможно, у биографий огромная фора, мудро сказал наш питерский зоил, и ведь он прав. Причём, подчеркну, в серийных победах беллетристики нет никакого заговора против литературы. Нет какого-то тайного умысла или расчёта, так сложилось, так диктует рынок, таков спрос, таков эффект медийного лица Единственная моя печаль хорошо бы поддержать чисто литературоцентричные тексты, поощрить книги, а ещё лучше рукописи, зачастую лишённые издательской и читательской опоры. Хорошо бы поддержать тех, кто попал на прицел у филологов и славистов. Подключить к рейтингу продаж ещё и рейтинг написанных о тебе диссертаций и литературоведческих книг, где тебя уже разобрали по косточкам в разных главах.Премиальный тест, гамбургский счёт, увы, встроены в издательский холдинг как часть маркетинга. Беда современного литературного процесса диктат издателей, культ сериальных книг, поддержка медийных проектов; ниша для писательского высказывания очень мала.Это Советский Союз, только вывернутый наизнанку, партийная музыка мейнстрима, пущенная в обратную сторону. Там критерием литературы секретарей была абсолютная нечитаемость чинуш типа Маркова, здесь критерий абсолютная читаемость беллетристов типа Донцовой. Но итог этих стратегий один уничтожение тиража в недрах машины по резке бумаги или в читающих ртах. Разницы никакой. Партийный бонза ставил на идейную прибыль, бонза-издатель просто на прибыль. Идеал стиральный порошок, который «лучше обычного».Унылая аморальная ставка на верняк. Между тем как хороший текст уязвим, а гениальный вообще беззащитен. Удача обычно впадает в крайность. Текст балансирует на грани фола. Вот только четыре текста, никогда не отмеченные никакой книжной премией в родном отечестве: «Москва Петушки» Вен. Ерофеева, «Чапаев и Пустота» В. Пелевина, «Голубое сало» В. Сорокина и «Это я, Эдичка» Э. Лимонова.Хотя, согласитесь, это уже наша малая классика. И всё же вопрос не так прост, каким кажется. Спрашиваю сам себя: почему «Приключения Тома Сойера» у Марка Твена только великолепное чтиво, а «Приключения Гекльберри Финна» гениальный роман?Возможно, разница с беллетристом в посыле написанного, всё-таки я не пишу ради денег, хотя сказанное выглядит крайне выспренно и пошло. Если бы мне предложили лимон зелёных только с одним условием ничего не писать до конца жизни, я бы, наверное, всё-таки не согласился. Наверное. Не знаю. Тысячи людей уверены в собственной порядочности только лишь потому, что их никто по-настоящему всерьёз не искушал. Уверяю, мы хороши, потому что никому не нужны, а соблазн это пуля, выпущенная из пистолета в твой рот, выплюнуть её под силу только святому.Возможно, разница ещё и в том, что литература вручается читателю как часть жизни, а беллетристика изначально подаётся как элемент досуга. Цель беллетристики скрасить досуг. Помочь читателю провести (убить) время. В беллетристике нет никакого риска, а творчество это всегда род тайного самоубийства. В цене у жизни только чудо, талантов как грязи, но царствует только гений, в цене лишь зрячий посох Моисея, которым пророк бьёт по скале, откуда в ответ дугой льётся живая вода.Я мечтаю написать значительную скучную книгу не выходит. В завершение разговора о торжестве беллетристики добавлю, что на только что прошедшей книжной ярмарке в Лондоне наши издатели позиционировали первым номером России беллетриста Б. Акунина (первое слово открытия выставки, специальный день и т.д.), хотя, на мой взгляд, номер один это госпожа Донцова.Такого крена в сторону прибыли за счёт умаления эстетики у нас в истории литературы прежде не бывало; при оглушительном успехе романов Булгарина, тот знал своё место в сравнении с Пушкиным, а ажиотаж вокруг Лилии Чарской в начале ХХ века не застил глаза литературной критике, которая её в упор не видела, а привечала Бунина и Чехова. Увы, сегодня влияние экспертов практически сошло на нет. Вот почему было бы желательно выгородить для литературы свою запретную (для беллетристов) зону, ведь справляются же с этой проблемой киношники у них есть и «Особый взгляд» в Каннах, и приз ФИПРЕССИ и т.д. Ларс фон Триер и Кэмерон, Сокуров и Бекмамбетов никак не мешают друг другу. А как обстоят дела в визуальном искусстве? О, там как раз всё ровно наоборот полное торжество замороченной эстетики, любое внятное высказывание, нечто типа картин Репина или Шишкина, всякая фигуративность решительно отброшены тотальным и агрессивным актуальным искусством. Лодка перевернулась килем вверх, визуальные «писатели» напрочь раздавили всякую «беллетристику». Причём произошло это сравнительно недавно.Почти до 1980-х годов живопись как таковая была ещё в чести, но грянула эпоха Дэмиена Хёрста и всё стало с ног на голову. Именно с победами Хёрста, самого влиятельного и дорогого художника новейшего времени, я связываю революцию на фронте красоты. Началом можно считать, например, его инсталляцию «Тысяча лет». Она представляла собой симбиоз из гниющей коровьей головы, резервуара мушиных личинок, мясных мух и обнажённых проводов электрической мухобойки Изюминка Хёрста состояла в сравнении размеров гниющего мяса, поедаемого личинками, с размером растущей горки уничтоженных мух. В этом равенстве отчётливо видна мрачная увлечённость художника идеей смерти, трагизм бытия Коллекционер сенсаций Саатчи выложил за дебют вчерашнего студента что-то около 200 тыс. долларов и дал деньги Хёрсту на новые жесты.Но согласитесь, что всю философскую и эстетическую закрученность этой поистине мизантропической работы простой человек не поймёт. Он будет ошеломлён ценой, уплаченной знатоком за башку дохлой коровы, и только. Но это ещё цветочки. За тушу тигровой акулы в аквариуме с формалином Хёрст получил на аукционе «Сотбис» уже 12 млн долларов.«Мёртвая акула это не искусство!» воскликнут миллионы почитателей Акунина и Донцовой. Оценить акулу, названную Хёрстом «Физическая невозможность смерти в сознании живущего», по достоинству дано лишь гурманам-вуайеристам, а уловить перекличку акулы с тезисом Витгенштейна о том, что «смерть не может быть событием человеческой жизни, потому что не является фактом для живущего, и потому в рамках бытия невозможна», заметят вообще единицы.Как видите, стоит только нарушить золотое сечение, и толпа широких читателей вытаптывает литературу, а стоит дать волю эстету лес становится поляной для гольфа. Постепенно актуальное искусство превратилось в зону особой реальности, куда вход посторонним воспрещён, пустота в залах современного искусства поражает и уязвляет каждого посетителя. И я не знаю, с кем я? С собственным одиночеством или с замешательством нормального человека, который ждёт от искусства порции жизни, но уж никак не смерти?Как прикажете понимать, например, работу Олега Кулика «Классик и куры», где внутри птичьего вольера в кресле восседает задумчивая фигура графа Толстого, кукла в натуральную величину в поддёвке, с бородой, а выше в клетке над его головой кудахчет стайка пеструшек, клюёт зерно, попивает водичку и, пардон, гадит на голову классика птичьим помётом, и того говна уже целый сугроб, языком сполз на лоб мыслителя Сам Кулик заявил свою работу как протест против идолов общественного вкуса, и этот вызов легко считывается. Кроме того, эта работа вполне вписывается в эстетику актуального искусства, она выразительна, многозначна, подана как китч (а китч это искусство, метод, сумма приёмов, а не пошлятина), наконец, всё визионерское вне оценки.Тут весь смысл в интенсивности высказывания и восприятия. Этим критериям Кулик вполне соответствует, другое дело, что и у Хёрста, и у Кулика налицо вычитание смеха. Как раз об этом исключении смеха как формы оценки из нашей жизни мой последний, только что законченный роман. Почему ваш новый роман именно про смех? Смех одна из главных тайн бытия, кроме человека, никто в подлунном мире не наделён этой способностью. На мой взгляд, от животных нас отделяет не способность к работе помните, у Дарвина труд создал человека, а именно смех, хохот, улыбка, чувство юмора.Я с младых ногтей был заинтригован таинством смеха и, листая в поисках формулы мироздания сначала христианство, буддизм, затем вчитываясь в европейскую мысль от Платона до Хайдеггера, в конце концов остановился на сверкающей формуле каббалистов, а именно на древе жизни сфирот, где есть высшая сфира Кетер и низшая сфира Малкут, где в этих облаках эманаций есть и мудрость, и гнев, и красота, и любовь, и суд, и милосердие, но! Но нет сфиры смеха почему?В моём романе я предпринял попытку найти ответ и заполнить зияющую пустоту хохота. Мой роман так и называется «Хохот». При всей сложности тайных задач, которые я поставил перед романом, текст написан отчасти в духе гиньоля, с упором на китч, с экивоками в сторону бесконечной жратвы, и рассказывает престранную историю о том, как подмосковные братки похитили из арт-галереи для выкупа съедобное тело Элвиса Пресли, сделанное из бисквита, предназначенное для перформанса.Может быть, помните, лет десять назад в Москве прогремела акция перфекциониста Шабельникова в галерее «Дар» с поеданием мавзолейного тела Ленина, тоже из бисквита, в натуральную величину Гурманы шока скушали вождя за милую душу за какой-нибудь час. Но кража только предлог к судьбе моего главного героя, гения из когорты смотрящих за уровнем смеха на земле, для того чтобы смех не зашкаливал за черту и не разрушил своим дьявольским хохотом мироздание. Короче, вот такая гротескная эпопея с наисерьёзной философской начинкой.Мне бы не хотелось пересказывать интригу тек

Анатолий Королёв - Интервью